Поиск по сайту

Сейчас на форуме (гостей: 21, пользователей: 0, из них скрытых: 0)
День рождения СиЯ(26)
Всего зарегистр: 7028

Обсуждали: 109

Всего форумов: 8
Всего тем: 130
Всего сообщений: 1551

Родина в горшке овальной формы

1

В воскресенье он только и делал, что кружил по городу.
Утром он выходил из дому в кедах, если был ясный день, или в резиновых сапогах и с прозрачным виниловым зонтиком, когда шел дождь, и ехал на трамвае или автобусе куда глаза глядят.
В табачном ларьке покупал пачку сигарет, хотя никогда не курил, и спрашивал, нет ли поблизости многоквартирного дома. Если такой дом был, он узнавал, как туда пройти, а найдя дом, справлялся:
- Не живет ли тут девушка по имени Митобэ Миса?
Опасаясь, что она изменила имя, описывал ее в двух-трех словах и добавлял:
- Ей восемнадцать лет. Она держит черную кошку.
По-видимому, не так-то часто встречаются восемнадцатилетние девушки, живущие с черной кошкой вдвоем в многоквартирном доме, поэтому многие консьержки, бросив взгляд на его неухоженные, бурые волосы и застиранный свитер, сразу же отвечали, что такой девушки в их доме нет. Другие, перед тем как ответить, осторожно спрашивали:
- А вы кто такой?
- Айда Кохэй, - честно называл он себя, но не мог толком объяснить, кем он приходится Миса. - Мы из одной деревни... - бормотал он, выходил на улицу и шел дальше.
Иногда он переставал понимать, что это с ним происходит, зачем он бродит по улицам, да еще в воскресенье. Почему так случилось.
До сумерек, пока он ходил по городу, в его карманах скапливалось по три-четыре пачки ненужных ему сигарет. Он приносил их домой и отдавал старой консьержке, а та, думая, что он выиграл их в патинко {Патинко - игральный автомат.}, говорила льстиво: "Спасибо за подарок. По-моему, вы здорово набили себе руку".


2

До того как Айда стал бродить по городу, все воскресенья напролет он качался на качелях в маленьком саду на одной из улиц Фукагава.
Нет, он не раскачивался изо всех сил, стоя на доске, как это делают дети. Ему было уже восемнадцать лет, да и захоти он раскачаться повыше, все равно не смог бы этого сделать - на правой руке у него не хватало большого и указательного пальцев, и он не в состоянии был крепко ухватиться за веревку. Он садился на доску, куда дети становились ногами, брался за веревки и тихонько покачивался взад и вперед. Сидя на качелях, он думал, что это похоже на движение маятника больших стенных часов, висевших напротив учительской в их деревенской школе. А иногда, проголодавшись и ошалев от качания, он вспоминал, как плавал на лодке на пруду за деревней. На качелях укачивало, как в лодке.
Когда его начинало тошнить от голода, он шел в закусочную, стоявшую под чахлым гималайским ведром в углу сада, и ел там одэн {Одэн - кусочки батата, соевого творога и пр., насаженные на бамбуковые палочки и сваренные в воде.}. Ел он всегда левой рукой, держа правую в кармане, но хозяин закусочной знал, что у него нет двух пальцев на правой руке. Однажды Айда зашел в закусочную, и одэн показался ему таким вкусным, что он никак не мог остановиться. Наконец он сказал себе: "Ну, это последний" - и схватил было вертел, как хозяин вдруг произнес:
- Двести сорок иен.
Он невольно вытащил руку из кармана и стал искать кошелек.
- Ешьте спокойно, коль у вас есть деньги. Не спешите. - Хозяин улыбнулся. - Руку жаль. Как это случилось?
Пришлось рассказать, раз уж тот увидел.
- Работал на фабрике, где делают набивку для матрасов. Машиной отрезало, - сказал он простодушно.
- Набивку для матрасов?
- Ну да. Матрасную набивку. Берут волосы, шерсть, нейлоновые очесы, смешивают с жидкой резиной, раскатывают в виде толстого листа и режут на большие куски механической пилой.
- Этой пилой и отрезало?
- Да. Из-за моей рассеянности.
Правда, так ему сказали хозяин фабрики и мастер, когда он очнулся. Сам же он ничего не помнил. Как было на самом деле, он так и не узнал. Мог только предположить, что пила сама вцепилась ему в руку.
- Теперь уж все равно, - нахмурился хозяин закусочной. - А пальцев самых нужных нет. Неудобно, конечно?
Обычно Айда не испытывал большого неудобства, но очень расстраивался, когда думал о будущем. Как можно заработать на хлеб, если даже карандаша не удержишь? О канцелярской работе он и с самого начала не помышлял, но с такой рукой невозможно ни станком управлять, ни другую работу делать, особенно тонкую. Оставался только тяжелый, грязный труд, но он не был уверен, что это ему под силу.
- Так вы сейчас эту самую набивку для матрасов делаете?
- Нет, я работаю в типографии. На грузовике.
- Хорошо водите?
- Нет, я не водитель. Помогаю сгружать и нагружать машину.
Хозяин закусочной понимающе кивнул и молча показал ему свою правую руку. На ней не было безымянного пальца.
- Это не пилой отрезало. Пулеметом отбило, - сказал он.
На другой день хозяин закусочной спросил:
- Близко живете?
- Я? В Канда.
- В Канда?! И оттуда приезжаете?
- Да. На автобусе. Девятнадцатый номер от южного входа Токийской станции метро.
- Вот, значит, как! А я думал, вы тут неподалеку обитаете.
Не зря спросил. Каждое воскресенье он приезжал сюда утром и просиживал на качелях до захода солнца.
- Здесь рядом знакомая живет, - сказал он, подмигнув хозяину.
- Тогда почему вы всегда один?
- А ее дома нет...
На лице хозяина закусочной отразилось недоумение: можно, дескать, и потом зайти. Но он этого не сказал. Заметил только:
- Ну и терпеливые же вы там, в Тохоку. Айда удивился, потому что никогда не говорил а хозяину закусочной, откуда он родом.
- По говору понятно. Я в армии с ребятами с Тохоку служил... Все погибли.
Айда молча вернулся к качелям. Отсюда ему был виден невзрачный переулок на другой стороне улицы. За вывеской одноэтажного строения у входа в переулок виднелись три окна второго этажа стоявшего позади дома, беленного известкой. То, что посередине, было окном комнаты Миса. Она поставила в комнате роскошную кровать и жила там вместе с черной кошкой по кличке Тама. Кошку Миса привезла из деревни, а кровать купила, когда стала работать в баре. Он помнил, как первый раз уселся на эту кровать. Ноги сами по себе взмыли в воздух, и он стал раскачиваться вперед и назад, точно дарума {Дарума - здесь: игрушка наподобие ваньки-встаньки.}.
Айда очень удивился. Чем он там набит, этот матрас? Не думал, что кровать может быть такой мягкой. Cначала он ощутил беспокойство, а потом вдруг помрачнел. Теперь-то он понимал, что это было предчувствием беды.


3

- Отныне будет так: если на окне висит красное полотенце - я еще сплю, беспокоить не надо.
Миса сказала это в конце лета, когда он однажды в десятом часу утра постучался к ней в дверь.
- Если белое полотенце - ко мне можно подняться. А когда никакого полотенца не видно, меня нет дома.
В тот день Миса спросила из-за двери:
- Это ты, Ко-тян {Ко-тян - уменьшительное от Кохэй.}? - и, помедлив немного, сказала: - Подожди в саду.
До сих пор она всегда открывала ему дверь, даже если была в каком-то колыхавшемся, прозрачном, как крылья мотылька, одеянии, и при этом говорила: "Я еще сплю. Войдешь?" - "Подожду на улице", - отказывался он и ждал, когда откроется окно в комнате Миса, выходящее в переулок. А в то утро она не только не отворила ему дверь, но потом еще и отчитала его. Такого не было с тех пор, как они уехали вместе из деревни.
"Может, в баре что случилось или чувствует себя плохо", - решил он, направляясь, как она велела, в сад. Немного погодя прибежала Миса с развевавшимися волосами, выкрашенными в каштановый цвет, и выпалила:
- Теперь будет так...
"О чем это она?" - подумал он. Оказалось, о полотенцах.
- Иначе я просто свалюсь от недосыпания. Мы с тобой живем в разных мирах. И отдыхаем, естественно, по-разному. Ты должен понять меня.
И беглой токийской скороговоркой, которую она уже усвоила, Миса выпалила все, что, видимо, давно уже наболело у нее на душе. Прежде ему и в голову бы не пришло, что он будет вот так стоять перед ней и выслушивать упреки. Поэтому он глядел на бледные без помады губы Миса и молчал. А когда Миса остановилась, сказал:
- Я понял. Пусть будет так, как ты сказала.
Только не говори, что мы живем в разных мирах. Миса молчала, опустив тяжелые, опухшие веки. Тогда он, чтобы разрядить обстановку, добавил весело, загибая оставшиеся на правой руке пальцы:
- Значит, красный - стоп, белый - иди, а когда никакого сигнала - возвращайся восвояси. Ну прямо как дорожные знаки.
Однако Миса даже не улыбнулась. Не глядя на него, сказала сухо:
- А ты что думал? Это тебе не деревенская дорога.
Разговор не клеился, так что в тот день, постояв немного на улице, они разошлись. В следующее воскресенье на окне у Миса не оказалось никакого полотенца. Это означало, что ее нет дома. "А может, она уже забыла про эти полотенца? - подумал он, стоя в переулке. - Каждый может рассердиться, если его разбудить не вовремя. Вот в сердцах и наговорила лишнего".
Он понял, что не успокоится, пока не постучит к ней в дверь. Когда он поднимался по лестнице, скрипнула дверь уборной, и появился сосед Миса, Хаясида-сан, в ватном кимоно и с зубной щеткой во рту.
- Миса-тян куда-то уехала, - сказал он. Ничего не оставалось, как поклониться и уйти. Значит, Миса не забыла про сигнал. В переулке он оглянулся - в окне комнаты Миса ничего не висело. "Уходи, меня нет дома", - как бы говорила Миса.
Но он перешел улицу и направился в сад. Лавочек там не было, и он сел на качели. Ему был виден переулок и окно комнаты Миса. Идти было некуда. Дома его ожидал лишь тощий тюфяк в пустой комнате, и возвращаться туда не хотелось. "Лучше здесь побуду, подожду Миса", - подумал он.
Миса не вернулась и к вечеру. Так было и в следующие два воскресенья. В окне не виднелось никакого полотенца, и с наступлением сумерек свет не горел. И все же через неделю он снова вышел из дома и упрямо направился в сад. По дороге он думал, что ее и сегодня не будет дома, но остановить себя и вернуться не смог. Узнать, дома она или нет, можно, только взглянув на ее окно. А вдруг дома? Вдруг на ее окне висит белое полотенце?
И, влекомый этим "а вдруг", он приходил в сад и сидел там до сумерек. Это стало его постоянным занятием по воскресеньям. К середине дня он уставал качаться на качелях, но не огорчался. Хозяин закусочной сказал, что он терпеливый, но дело было не в этом. С тех пор как он приехал в Токио, все воскресные дни он проводил с Миса и другого развлечения просто не знал.
Он не бездельничал в одиночестве, он ждал Миса, и это воодушевляло его. И оттого, что Миса все-таки не появлялась, у него не возникало чувство напрасно потерянного времени. Когда окно комнаты Миса начинало сверкать в лучах заходящего солнца, нос его улавливал запах похлебки из закусочной, и Айда охватывала досада. Он пытался глотать слюну до тех пор, пока на глазах не появлялись слезы. Тогда он вставал с качелей. "Быстренько проглочу порции три, и обратно", - думал он, но хозяин закусочной говорил:
- Сегодня опять зря прождали.
И слышать это было невыносимо.
Да что ж такое, где эта Миса? Чем она занимается? Даже в воскресенье не бывает дома.


4

Однажды он вдруг подумал: "А что, если Миса вовсе покинула этот дом?" Он тихонько поднялся по лестнице. Перед дверью комнаты Миса, как сторож у ворот, сидела кошка Тама. Ну раз Тама здесь, то и Миса должна быть дома.
Он успокоился. Щелкнул над головой кошки пальцами, но Тама не шевельнулась. Только мяукнула беззвучно с закрытыми глазами.
Еще когда Айда жил в деревне, он не любил кошек. Тама же он решил полюбить, потому что ее любила Миса. Но из этого ничего не получилось. Наоборот, он ее возненавидел.
Когда они приехали в Токио, это был совсем крошечный, чуть слышно пищавший котенок. Миса привезла его в маленькой корзинке. Он считал Тама источником всех бед для Миса. А Миса сама привезла этот источник бед с собой в город.
Еще в деревне Миса завербовалась на хлебозавод, но через три месяца уволилась и стала работать в уличном киоске. Не прошло и четырех месяцев, как она ушла оттуда и нанялась официанткой в столовую. Затем была парикмахерская, кафе, закусочная, что-то еще, и теперь она служила хосутэсу {Хосутэсу - девушка, занимающая посетителей в баре (от англ. hostess - хозяйка).} в баре. За три года она сменила по крайней мере десять мест.
Миса говорила, что причиной всех ее мытарств была Тама. Из-за нее, мол, Миса попадала в немилость и вылетала с работы. Ему не хотелось думать, что Миса легкомысленна, и потому он возненавидел кошку. На самом деле в Токио Миса мгновенно преобразилась, стала совершенно не похожа на ту девушку, которую он знал. Но он этого не замечал. Он думал, что виною всему не сама Миса, а кошка Тама. Считал, что Тама, пользуясь расположением хозяйки, заворожила ее и водит по городу.
Правда, ему и самому не очень-то везло с работой. Сначала он устроился в закусочную, где подавали суси {Суси - приправленные уксусом и сахаром колобки из вареного риса, на которые кладут рыбу, яйцо или овощи.}, однако испытал там только стыд от насмешек и ничему путному не научился. Он никак не мог привыкнуть зычно рявкать "Пожалте!" в лицо посетителю. Айда молча кланялся ему, а после поклона говорить что-то было уже нелепо. Он так и уволился, не избавившись от своей стеснительности.
После закусочной он работал в европейской кондитерской, в китайском ресторане, но всюду им лишь помыкали, а ремеслу не учили. Тогда он решил бросить торговые заведения и устроиться работать на матрасную фабрику. Однако не прошло и полугода, как он потерял там самые нужные пальцы на правой руке.
Если Тама злой дух для Миса, думал он, то и за ним увязался какой-нибудь носитель зла, но он не сможет избавиться от своего злого духа, потому что тот живет в нем самом.
Теперь уже Тама пошел четвертый год. Это была толстая наглая кошка. И когда он глядел на Миса, лежавшую на мягкой до жути постели с кошкой на бедре, то отводил в смутной тревоге глаза и думал:
"Неужели это та самая девочка, которая приехала со мной из деревни в Токио три года назад?"


5

В середине ноября, в воскресенье чуть за полдень, когда он, съев суси за прилавком закусочной в саду, уже расплачивался с хозяином, мимо прошел Хаясида-сан в очень коротком кимоно из конгасури {Конгасури - темно-синяя хлопчатобумажная ткань в белый горошек.}. Хаясида-сан, видно, ходил в баню. Волосы у него были мокрые, в руке полотенце. Айда поклонился.
Хаясида-сан замедлил шаг, удивленно глядя на него. Айда еще раз поклонился Хаясида-сан по привычке, приобретенной во время работы в закусочной, и направился к качелям.
- Извините... - заговорил Хаясида-сан, догоняя его. Оказалось, Миса три дня назад переехала куда-то в другой район. Айда открыл было рот, но сказать ничего не смог. В голове была пустота.
- Я подумал, вы ждете ее... - сказал Хаясида-сан. - Ну, тогда всего хорошего.
И Хаясида-сан направился к дому. Но Айда остановил его.
- Куда переехала?
- Не знаю. Она не сказала. И в доме никто не знает. Даже старичок привратник. - Хаясида-сан, не глядя на Айда, доложил еще, что недели две назад Миса радостно говорила ему, что она переезжает в большой дом. - А таких домов в Токио полнымполно. Вам она ничего не сообщала?
Айда покачал головой.
- Не... - сказал он по-деревенски. Он не знал, как теперь быть.
- Ничего, скоро она обязательно сообщит, куда переехала. Делать нечего, придется подождать. Так я пойду. - Хаясида-сан быстро вышел из ворот сада. Айда медленно поплелся следом. В ту минуту ему и в голову не пришло, что надо было бы помахать на прощанье хозяину закусочной, потому что теперь он уже никогда, видно, не придет в этот сад. Ему почему-то стало вдруг зябко, и он поднял воротник джемпера.
Он не заметил, как прошел остановку автобуса и оказался у Монмаэ Никамати. В автобус садиться не хотелось. Страшно было вернуться в пустую комнату. Потому он не торопился. Так и шел пешком.
На мосту Энъебаси дул сильный ветер с реки, и ему показалось, что его вот-вот унесет в небо. Он остановился у железных перил, испугавшись, что улетит неизвестно куда, хотя это не он, а Миса улетела от него, как бумажный змей с оборванной нитью.
Он дошел до Нихонбаси. Домой возвращаться все еще было рано. На тротуаре перед большим универмагом образовался непрерывный людской поток. Он поплыл в этом потоке. Перед входом виднелась вывеска: "Шедевры японского бонсая" {Бонсай - карликовое дерево, миниатюрный садик в горшке или на подносе.}.
Когда он увидел иероглиф "бон", глаза его вдруг затуманились. Он вытер слезы рукавом джемпера и снова взглянул на вывеску. Такой знакомый иероглиф! На его родине Бон {Бон - праздник поминовения усопших.} справляли с тринадцатого августа, на месяц позже, чем в других местах. Когда спускались сумерки, все шли на храмовое кладбище у подножия горы и зажигали у родных могил поминальные костры из сосновых корневищ. А когда совсем темнело, на кладбищенском склоне горы мерцало более двухсот огней, и каменные ступени, ведущие к храму, казались мостом через горящее озеро.
С тех пор как он уехал в Токио, он ни разу не был в своей деревне, ни на Новый год, ни на Бон. Нет, он не бежал из дома. Просто ему не хотелось туда возвращаться. После смерти отца к матери тихой сапой вселился бродячий торговец, и дом стал ему чужим. Поэтому, окончив школу, он поспешил уехать из деревни с намерением больше туда не возвращаться и вообще забыть свою деревню. Но иероглиф "бон" напомнил ему дымки от поминальных костров в роще криптомерий на кладбище. Понять значение иероглифа "сай" на вывеске он не смог и решил, что речь идет о выставке предметов, которыми пользуются во время праздника Бон в разных местах Японии. Пройти мимо такой выставки было нельзя.
Однако, поднявшись на эскалаторе в зал, он увидел лишь несколько десятков горшков с миниатюрными деревьями. Они стояли на низких полках, покрытых белым полотном. Он остановился, обескураженный, перед причудливо искривленной карликовой сосной, и тут кто-то хлопнул его по плечу.
- Айда-кун?
Он удивленно оглянулся. Это был Цуру-сан, сторож с матрасной фабрики. "Странная встреча в странном месте", - подумал он. Цуру-сан тоже, казалось, был удивлен.
- Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь! - воскликнул он. - Ты что, любишь бонсай?
Тогда-то Айда впервые узнал, что маленькие деревья в горшках называются бонсай.
Они отошли в сторону, чтобы не мешать посетителям выставки, и стали разговаривать. Цуру-сан спросил, как его рука, и он незаметно вытащил руку из кармана и показал ему. Еще на фабрике а Айда испытывал симпатию к Цуру-сан, похожему на барсука, да и Цуру-сан, по-видимому, сочувствовал парню, лишившемуся сразу двух пальцев.
Поскольку Айда впервые оказался на выставке бонсай, Цуру-сан предложил посмотреть ее вместе, и они отправились вдоль полок с горшками. Цуру-сан до этого уже обошел зал несколько раз, поэтому он подробно объяснял Айда особенности экспонатов и трудности, с которыми столкнулись их создатели. Он горячо дышал в ухо Айда, а тот сказал с восхищением:
- Здорово же ты все знаешь!
- Так я ведь много лет занимаюсь этим искусством. Правда, не настолько преуспел, чтобы выставлять здесь свои произведения, однако и у меня есть шедевры. Не веришь - пойдем покажу, - сказал Цуру-сан.
Айда подумал, что лучше все-таки сохранять дерево в естественном виде, а не скручивать нарочно стволы и ветви, не создавать уродливые наросты. Хороша была японская ель с неуклюже растопыренными ветвями, три хиноки {Хиноки - кипарисовик японский.}, стоявшие рядышком. Его привлекали пейзажи, нравилось, когда несколько одинаковых деревьев росли в горшке в виде рощицы. Кэйяки {Кэйяки - дзельква пильчатая, ценное дерево семейства ильмовых.} в одном из горшков выглядели совсем как настоящая роща. Это была сама природа в миниатюре.
Поэтому, когда Цуру-сан спросил после осмотра, что Айда больше всего понравилось, тот сразу сказал:
- Пейзажи.
- Вот как! Я так и думал, - обрадовался Цурусан. - Я тоже люблю пейзажные бонсай. И выращиваю их неплохо. Хотелось бы показать тебе. Право слово, заходи как-нибудь ко мне. У меня много разных бонсай пейзажного стиля.
Цуру-сан вырвал листок из блокнота и нарисовал, как пройти от станции метро до его дома.
- В следующее воскресенье сможешь? - спросил он.
Предложение было неожиданным, и Айда растерялся, но потом вспомнил, что теперь ему уже не надо ехать в Фукагава и сидеть в саду, он совершенно свободен. Пока он осматривал бонсай вместе с Цуру-сан, он совсем забыл о том, что Миса бросила его и скрылась неизвестно куда.


6

Неделю он провел в бездействии. Когда Миса жила в Фукагава, время обычно тянулось бесконечно долго. Теперь же неделя промелькнула незаметно, и как-то сразу наступило воскресенье. По установившейся привычке он вышел из дома, но идти было некуда. И он отправился к Цуру-сан.
Цуру-сан жил на одной из грязных улочек у плотины Аракава. Айда сразу нашел дом по плану, который оставил ему Цуру-сан. Дом находился в глубине переулка и был меньше, чем он ожидал увидеть. Он вошел во двор, и глаза его округлились от удивления - на полках теснилось множество горшочков с карликовыми деревьями. Он и не думал, что Цурусан может быть обладателем такой коллекции.
Цуру-сан специально для него расставил все пейзажные бонсай на одной полке. И тут же показал их. Один из пейзажей особенно поразил Айда. В плоском, похожем на глубокое блюдо горшке овальной формы земля была насыпана в виде невысокого холма, с одной стороны он был повыше, с другой пониже. Холм зарос мхом, изображавшим траву, и среди этого мха торчало около двадцати деревцев - точь-в-точь как на южной окраине дубовой рощи в его родной деревне. Айда застыл от изумления, увидев этот пейзаж.
- Ну как? Понравилось что-нибудь? - спросил Цуру-сан.
Айда молча показал пальцем на кусочек своей родины в миниатюре.
- А-а, дубки, - сказал Цуру-сан. - Неплохая вещь. Но и ели хороши, не правда ли?
Но Айда не хотелось больше глядеть ни на что другое, кроме дубовой рощицы. Он не мог отойти от нее - так поразительно она походила на южную окраину его родной дубовой рощи.
Глаза его наполнились слезами. Мысленно он был теперь на родине.
- Что с тобой? - Цуру-сан хлопнул его по плечу, и Айда сразу же вернулся на токийскую улицу. Цуру-сан заглянул ему в лицо. Айда отвернулся, вытер глаза и смущенно почесал в затылке.
- Совсем как в моей деревне. У нас в деревне точно такая же роща. Мы там часто играли.
- Можешь взять, если уж так понравилось. Не насовсем, конечно, а на время. Впрочем, могу и вовсе отдать, но ухаживать хлопотно. А так налюбуешься вволю и принесешь, когда надоест. Будешь два раза в день поливать. Справишься, я думаю.
Айда кивнул. Неожиданно для себя он получил дорогой подарок. Привез его домой на такси, хотя редко брал такси, когда был без Миса.
В тот вечер он поставил горшок у изголовья постели и, лежа на животе, стал любоваться миниатюрным пейзажем. Не заметил, как и заснул. С тех пор, вернувшись с работы, он ложился у горшка и допоздна глядел на деревца.
Бонсай был как бы родником овальной формы, вызывавшим воспоминания о родине. Когда он всматривался в него, воспоминания так и били ключом, словно вода из родника.
Разглядывание миниатюрной рощицы стало его любимым занятием.
Он воображал, что мох - это трава на склоне холма, а он, Айда, совсем еще маленький, лежит на траве. Глаза его закрыты, руки под головой, и сам он величиной с половину спички. Дубовая рощица растет и увеличивается, и вот она уже поглотила его. Слышен шелест ветра в верхушках деревьев, шум реки, голоса птиц. Вдалеке стучит молотилка, гудит колокол в храме... Он медленно открывает глаза и смотрит вверх. В голубом, ясном небе переплетаются, как ячейки сети, верхушки дубов, скинувших листья. Он встает и идет по тропинке в глубь рощи...
Однажды, когда он лежал так с закрытыми глазами, его вдруг окликнул женский голос:
- Ко-тян!
Он поднял голову. Из-за дерева поодаль выглядывало румяное, дышащее молодостью лицо Миса.
- Это ты? Ты где пряталась? - удивленно спросил он, хотел вскочить на ноги и очнулся.
"Надо искать Миса", - подумал он тогда. Хаясида-сан сказал - надо ждать, пока она сама подаст о себе весточку, но теперь было ясно, что Хаясида-сан лишь успокаивал его. Миса никогда не предупреждала его, если уходила по воскресеньям из дома, а теперь-то и подавно не откликнется. Надо искать самому.
Он не знал, много ли в Токио больших многоквартирных домов и сколько лет ему понадобится, чтобы обойти их все, если за день он сможет побывать лишь в двух-трех. И все же он не мог отказаться от поисков.
Каждое воскресенье, покинув свой бонсай, он бродил по городу, но все было напрасно.


7

В последнее воскресенье декабря, как раз перед Новым годом, он вернулся вечером усталый от ходьбы и пошел в ближайшую баню. Болели старые раны на руке - наверно, продрог на улице. В бане он вымыл наконец голову и, освеженный и чистый, вернулся домой. За фанерной дверью раздался голос домоправительницы:
- Вы спите, Айда-сан?
- Еще нет, - ответил он, одернул свитер, который собирался было снять, и открыл дверь. Рядом с домоправительницей стоял незнакомый мужчина средних лет, щуплый, с моргающими глазами, в просторном на вид плаще. Домоправительница назвала мужчину следователем.
Айда невольно попятился. Подумал: "Пришли взыскать за то, что он самовольно ходит по домам и наводит справки о Миса".
- Айда Кохэй, не так ли? - спросил следователь совсем не строгим голосом и шагнул к двери. - Вы знаете женщину по имени Митобэ Миса?
"Откуда следователю известна Миса?" - удивился Айда и сказал, что знает. На вопрос, кем он ей приходится, ответить было совсем не трудно, потому что в своих блужданиях по городу он привык к такому вопросу.
- Встречались ли вы на днях с Миса? - спросил следователь, и он ответил, что не видел ее с сентября.
Следователь кивнул, и Айда подумал, что допрос закончен, но следователь улыбнулся и спросил еще, где он был и что делал вчера вечером.
- Вечером? Да вот здесь. - Он легонько топнул ногой по татами {Татами - толстый соломенный мат стандартного размера (около 1,5кв.м), которым застилается пол в традиционном японском доме.}.
- Все время были в этой комнате? - Лицо следователя улыбалось, только глаза оставались серьезными. - И чем же вы занимались?
- Чем? Глядел на пейзаж.
- На что?
- На бонсай.
- Гм! - хмыкнул следователь и быстро оглядел комнату. - И где же он? - А вот. - Айда открыл стеклянную дверь, раздвинул дребезжащие ставни и показал на бонсай, стоявший сразу же под ногами на мокром балкончике. Следователь нагнулся и, упершись руками в колени, уставился на горшок.
- Это и есть пейзаж?
- Да.
- Что это за деревья?
- Дубы.
- Дубы? Даже не подумаешь, что у них есть корни. Будто ветви натыканы. Аиду охватило раздражение. Дело принимало нешуточный оборот. Ничего не говоря, он присел на корточки и подергал один из дубков.
- А девочка-то по имени Митобэ Миса умерла. Айда испуганно отдернул руку от дубка.
- Отравилась газом. В старом доме в районе Мэгуро, - сказал следователь.
Айда хотел встать, но ему почему-то сделалось страшно, и он остался сидеть.
- Самоубийство?.. - спросил он, крепко схватившись руками за колени и глядя на бетонную стену, громоздившуюся прямо за мокрым балконом.
- Письма не оставила. На самоубийство не похоже. Резиновая трубка у газовой колонки отошла - видать, во сне ногой толкнула. Очень пьяная была. Вчера же было рождество.
Следователь все еще стоял нагнувшись, упираясь руками в колени.
- Миса-тян одна была?
- Одна. Говорят, у нее кошка жила. Так эта кошка исчезла. Дверь не была заперта.
Айда обернулся, а следователь выпрямился.
- Поедешь перед Новым годом в деревню, утешь там родителей Миса-тян, - сказал следователь, направляясь к двери. - Извини за беспокойство.
В тот вечер Айда Кохэй исчез. Утром старушка домоправительница, заметив, что он долго не выходит, пошла поглядеть, что с ним. Постель была постлана, а его самого не оказалось. Горел свет, стеклянная дверь и ставни были открыты. В комнате все оставалось в том же виде, как накануне вечером, когда старушка ушла, пожелав постояльцу спокойной ночи. Только Кохэй не сидел на корточках перед горшком с миниатюрной рощей.
В комнате она нашла джемпер и носки. В ящике для обуви стояли гэта. Значит, Кохэй ушел куда-то босиком, в одном свитере и джинсах? Позвонила ему на службу. Там ответили, что Кохэй не появлялся. Старушка обследовала ящик стола - письма не было.
Он не вернулся домой ни назавтра, ни через день. Шло время новогодних отпусков, и старушка подумала, что он уехал внезапно на родину. Послала телеграмму в деревню. Через пять дней пришел ответ:
"Кохэй не приезжал". Минуло десять дней, двадцать - Кохэй не появлялся. Бонсай по-прежнему стоял на балконе. Никто его не поливал, земля засохла, мох запылился и порыжел. Рощица погибла.
Когда налетал пыльный ветер, маленькая бабочка, висевшая на нижней ветке одного из деревьев, тихонько качалась.
И никто не заметил, что это была вовсе не бабочка.
Там висел мертвый Кохэй.

Фото из галереи